Лучшие фильмы, писатели, артисты

[Сергей Темрин]

Ну если Вам так хочется, чтоб он остался жив, конечно, пускай живет (но если выдерживать литературный жанр, он должен умереть)

[Anjel]

Ну если Вам так хочется, чтоб он остался жив, конечно, пускай живет (но если выдерживать литературный жанр, он должен умереть)

Жизнь должна победить.....и она побеждает...во что бы то ни стало...
Слово "оказывается" немного сбивает...

[Сергей Темрин]

[list]Помните, как в "Унесенных ветром", Скарлетт О Хара: "I'll think about it tomorrow» (Я подумаю об этом завтра)

[Tiana]

Он якобы прыгнул с 3-го по рассказу, стукнулся грудью о водосточную, потом уже доча писательницы развеяла сомнения насчёт смерти, скорее всего, тут роль сыграло то, что фильм стал культовым для зрителеЙ, и убить главного героя - как-то не камильфо (как сказала бы Лю) РасхождениЙ же не мало у фильма с рассказом... Узнала, что оказывается есть продолжение "15 лет спустя", может, будет время, прочитаю.... хотя, как показывает практика... оно, наверное, и не нужно... Не, ну для 16-ти лет так сыграть, хотя раньше умели, а щас - тьфу..
Пы.Сы.На фотке в кинопоиске Михайловский напомнил Патрика СуэЙзи чё-та.... ща.. воть!

[Anjel]

Похож . Жаалко и Патрика.

[IrinaPR]

"Последняя поэма", автор музыки - Алексей Рыбников, автор текста - Рабиндранат Тагор
Рабиндрана́т Таго́р (Робиндронатх Тхакур; 1861—1941) — индийский писатель, поэт, композитор, художник, общественный деятель. . Он стал первым среди неевропейцев, кто был удостоен Нобелевской премии по литературе[/b] (1913)
[b]Формулировка нобелевского комитета: За глубоко прочувствованные, оригинальные и прекрасные стихи, в которых с исключительным мастерством выразилось его поэтическое мышление
Подумать только , а я не знала , вот что значит титры пропускать !!! Я
Вот тебе, бабушка, и Рабиндранат Тагор! -«День Радио»
Перед ошибками захлопываем дверь, в смятеньи истина: «Как я войду теперь?»- перевод Анны Ахматовой

[Наталица]

В книге "Вам и не снилось..." в конце такие слова (ну за точность не отвечаю, как запомнила): Все бежали к нему. А люди были так близко...

Из чего я сделала вывод, что по книге он все-таки погиб...

[Наталица]

Автор "Вам и не снилось..." Галина Щербакова
а вот и концовка...

Он ударился грудью о водопроводную трубу, которая проходила по газону. Из окна ее видно не было. Но, ударившись, он встал, потому что увидел, как по двору идет Юлька.

– Юль! – крикнул он и почувствовал кровь во рту. И закрыл рот ладонью, чтобы она не увидела и не испугалась.

Она подбежала, смеясь:

– Что ты делаешь в газоне?

– Стою, – сказал он и упал ей на руки.

А со всех сторон к ним бежали люди… Как близко они, оказывается, были…


Опять я плАчу, как и много лет назад...

[ttv]

Ирина Неделяй.

В домике было тихо. Сверчок в углу нежно напевал. Окна были заклеены газетками изнутри. Мы сидели в позе «лотос» на кушетке у окна друг напротив друга.

Дядюшка улетел в свой очередной рейс на Кубу, откуда он привозил ром и сигары, а у тётушки было какое-то дело в городе. Нас оставили одних в доме, меня и мою двоюродную сестру.

Дом стоял у самой реки, неширокой, глубокой и очень холодной. Огород уходил к реке и прямо так и спускался в неё кустами малины. Чтобы пойти купаться, нужно было просто дойти до реки по тропинке, которая начиналась прямо от крыльца дома. Все это было отчасти волшебством.

Дом находился в деревне, но у дяди с тетей считался дачей. Приезжали они туда только летом. Это был старинный бревенчатый дом, вернее домишко, типичной сибирской архитектуры. Внутри он состоял из одной комнаты, с побеленными известкой стенами, и кухни, переходившей в кладовку и прихожую.

Домик мне нравился, но был по моим ощущениям несколько бедноватым и каким-то неуютным. Бедноват он был не в обычном смысле бедности, а в смысле цвета. Ну, то есть, на нашей даче было много цвета. У нас и веранда была покрашена синим цветом, и окна были синие, в смысле рамы. А на окнах болтались ситцевые занавески с заплатами из ситчика разных цветов. Подозреваю, занавески были сшиты из протершихся наволочек. И всё, что было на даче, было в заплатах, и всё было сэконд-хэнд и хлам, возрождённый для новой жизни мамой и папой.

На даче же у сестры вообще не было занавесок. Вроде и печь в доме была, и необходимая утварь, но все равно он был какой-то бездушный. Мне не хватало там занавесок и каких-нибудь веселых самодельных покрывал, пусть бы и ситцевых и траченых. Не знаю, почему никто не обращал внимание на то, что было так неуютно, так грустно в домике том. Было известно, что мама моей сестры умела прекрасно шить, и вязала хорошо.

Зато огород на мой вкус был отличный - совершенно заросший, с огромной зеленой биомассой и прямо какой-то вспененной зеленью, подступавшей к крыльцу. Им никто не занимался, а если и занимался, то видимо без особой любви. Тем не менее, в глубине огорода можно было найти и грядки с морковкой и горохом, и смородину, и малину. Хороший такой, запущенный сад.

На дачу эту дядя и тетя зазывали и меня, и подруг сестры. Иногда нас собиралось по четверо сразу. Комфорта особого не наблюдалось, но мы играли, читали и купались в холодной реке. В то время все слушали Высоцкого и мы с энтузиазмом распевали его пели. Было хорошо и весело.

Ну вот, нас оставили с сестрой вдвоём на два дня.

Я и сестра были подростками четырнадцати и шестнадцати лет соответственно и очень обрадовались новому чувству - чувству обретенной свободы.

Радовались мы весь день и даже вечер. При приближении же ночи, радость наша начала улетучиваться, и нам стало немного страшно. Чтобы отогнать страхи мы решили заняться медитацией.

Лампочка под потолком мешала медитировать, потому что была без абажура и светила ярко. Мне это было тоже странно, так как на нашей даче были смешные, но всё же абажуры и потому свет там так не бил по глазам. В общем, и в позе лотоса гармонии ощутить не удавалось.

Внезапно, в окно, рядом с которым мы медитировали, постучали. Стук был каким-то механическим и показался нам очень страшным. Такой как бы камушком: тук-тук, тук-тук.

Мы в одну секунду слетели с кушетки и через другую секунду оказались лежащими под ней. Как в страшном фильме про войну, мы лежали и прислушивались к тому, что происходит за окном. За окном со стороны улицы были слышны мужские голоса. Много мужских голосов. Они становились все громче.

Я стала убеждать сестру, что надо выключить свет в доме, иначе с этими газетками, как попало прилепленными к окнам, мы слишком хорошая мишень. Все продолжалось как в дурном кино - перекатываясь по полу, словно по мне сейчас будут стрелять, я доползла до выключателя и, вскочив как кенгуру, вырубила свет.

После того, как темнота объяла нас, мы сели на пол, каждая в своем углу, и затихли, привыкая к темноте. Через какое-то время я решила стянуть войска к дальней кровати, стоящей в углу у печи и устроить военный совет, с целью разработки плана сопротивления. На совете выявилась слабость рядов. Сестра, которая была меня старше на два года, не плакала. Она сидела на кровати совсем поникшая и убеждала меня, что она парализована, не может сопротивляться и хочет только одного: чтобы я зажгла свет, при котором она хочет написать завещание.

«Какое ещё завещание!» - воскликнула я, «Ты с ума сошла, что ли? Во первых, мы им живыми не дадимся…, а во вторых, у тебя и нет ничего!»

Я была не права. Было. Были у моей сестры сокровища. Одними из них, например, были старые газеты - программы ленинградского телевидения. Это была её машина времени. В течении пяти лет, пока ее отец учился в летной академии, они жили в Ленинграде. Сестра гордилась этим фактом своей биографии и хранила привезенные из Ленинграда артефакты. Самыми ценными из артефактов были вот эти самые газеты с телепрограммами. Они ей были очень дороги, и их-то она и хотела кому-то завещать. Кроме того, в списке сокровищ оказалось много чего другого, мне не понятного, но самое главное, мне была не понятна готовность сестры немедленно сдаться.

Я принялась нервно и, признаюсь, довольно злобно убеждать её, что если уж придется умирать, то сдаваться нельзя, что умереть надо «с пользой», то есть с причинением врагу максимального вреда.

Тем временем, голоса от окон на улице переместились во двор дома, непосредственно к дверям. Совещание закончилось. Я стала стаскивать в одно место всё самое тяжёлое в доме. Среди «тяжёлого» оказался переносной радиоприёмник с антенной. На кухне в старом столе нашлось какое-то количество ножей. Ножи были по-преимуществу тупые. Меня разобрало зло на дядю, который очевидно не испытывал никакого уважения к ножам, что было прямо противоположно отношению к ним в нашей семье. По заведенному отцом правилу, все ножи в нашем доме, какой ни возьми, всегда были остро наточены. Я тогда подумала, что если останусь в живых, то у меня всегда будет в доме топор и много хороших ножей.

Итак, собрав в кучу имеющееся оружие, я начала экипироваться. Первое, что я сделала, это надела попавшийся под руку халат и подпоясалась какой-то веревкой, обернув ее несколько раз вокруг талии. Затем, затолкала за пояс несколько ножей. Почему я так оделась, не знаю, может из-за каких-нибудь подсознательных ассоциаций с Ермаком Тимофеевичем, вернее с его внешним видом перед боем, как я его себе представляла. В общем, вооружившись таким образом, я на цыпочках пробралась в прихожую.

В этот момент в дверь прихожей постучали. Я посмотрела на дверь. Замка на ней не было. Дверь закрывалась на обычный, хоть и железный крючок. «Господи», - подумала я, «и эти ИДИОТЫ живут в Сибири!» Я бросилась искать палку чтобы просунуть её в ручку двери, чтоб придать хоть какой-то смысл этой двери вообще.

Сестра в это время сидела на кровати и тряслась. Я подбежала к ней, почему-то на цыпочках, и объяснила, что деваться нам некуда, поэтому мы будем действовать так: я открою дверь сама, выскочу на крыльцо с ножом и пообещаю кого-нибудь зарезать. А она в это время, стоя за моей спиной, должна будет кричать в сторону соседей и призывать помощь. Такой у меня был план, стратегический.

Сестра сказала, что она, мол, ни кричать громко не может, ни выскакивать. И кроме того, можно не сомневаться, что соседи на помощь не придут.

Тогда я ей сказала, что раз так, то я просто зарежу первого, кто попробует напасть на меня, а она пусть кричит «милиция!» и «человека зарезали!». Сестра начала бормотать что-то про кровь. Я ей объяснила, что я тоже боюсь крови, но сейчас темно и она эту кровь не увидит, что её вообще только просят кричать и спрашивается, зачем она в школе занималась в хоре, коли кричать не умеет.

Кое-как я подтащила сестру к двери и «поставила» ее там. Затем взяла в руку самый большой нож, резко распахнула дверь и с ножом на перевес выскочила на крыльцо.

У крыльца толпились деревенские молодые люди в изрядном количестве. Один был с фонариком. Фонарик осветил моё лицо, нож в руке и бледную сестру, «приваленную» к дверному косяку за моей спиной.

Повисла тишина.

В тишине были слышны далёкий лай собак, кузнечики, плеск рыбы на реке и крики болотной птицы. Через некоторое время в этой тишине раздался обескураженный голос юноши: «Девчонки вы чего? Мы просто так…мы думали с вами просто посидеть вот на улице….ну вот около Петровых, на дровах…У нас семечки…»

«Пошли на х... со своими семечками! Пошли ко всем чертям, уроды! Деревня, говнюки! Семечки у них! Вон из нашего сада! Кто вам разрешил сюда заходить?!»

Это все выкрикивало что-то странное во мне. Это был мой голос, но сама я лично не кричала. Я слышала свой голос, но совершенно не понимала, что это кричу я.

Ошарашенные и притихшие молодые люди стали удаляться. Когда все ушли, и я закрыла дверь, оказалось, что я стою одетая в два халата и в одной руке у меня почему-то тяжелый транзистор, а в другой - нож, столовый, весьма большой и неудобный.

Я бросила всё это на пол прямо в прихожей, будто мгновением раньше кто-то насильно затолкал мне это в руки. Мы сели опять на дальнюю кровать. Нас потряхивало. Мы молчали.

Через какое-то время я предложила лечь спать. На улице была обычная деревенская тишина, только коровы иногда мычали и лаяли собаки, или проезжал мотоцикл на дальней центральной улице.

Мы легли каждая на свою кровать, не раздеваясь. Через двадцать минут бессонного лежания мы услышали шуршание в углу внутри комнаты. Я вскочила и резко включила свет. Из угла противоположного печке на кухню бежала маленькая перепуганная мышь… Вдруг сестра громко засмеялась. Она смеялась и не могла остановиться. Она махала рукой и слезы катились у неё из глаз..

Задыхаясь от смеха, она произнесла: «Это мышь! Это просто…мышь… Они хотели просто посидеть…у них семечки… А ты их чуть не зарезала!»

Я тоже начала смеяться.

Так мы смеялись очень долго. Мы смеялись о тупых ножах, о крючке на двери, о двух халатах… И даже о завещании, в котором первым пунктом стояло передать наследнику кипу старых программ Ленинградского телевидения.

[Tiana]

Наталица, вообще-то повесть называется "Роман и Юлька"

[Наталица]

Tiana

читала я ее в журнале "Юность". И там она называлась "Вам и не снилось"

[IrinaPR]

Наталица
Tiana
[До повести «Роман и Юлька» Галина Щербакова написала несколько серьёзных вещей, которые никто не хотел печатать, и тогда она решила написать легкую любовную историю, потому что ей показалось, что это наверняка будет беспроигрышная тема. Идею подкинул её сын-подросток. Однажды Щербакова уехала с мужем на отдых, а когда вернулась, то узнала от своей знакомой, у которой они оставили детей, что её сын-десятиклассник полез по водосточной трубе к своей возлюбленной на шестой этаж. Оставив у неё тайное послание на балконе, он стал спускаться по этой же трубе вниз, и на середине пути она развалилась, но всё обошлось без серьёзных травм. Именно этот случай и создал у Щербаковой образ — мальчик, падающий с большой высоты из-за любви. Очень быстро она написала «Роман и Юлька» и отнесла повесть в редакцию журнала «Юность». Когда прошло несколько месяцев, а повесть всё не печатали, Щербакова запечатала повесть в конверт от журнала «Америка» и отправила её на Студию имени Горького «Сергею Герасимову». Через три дня Щербаковой позвонила жена Герасимова Тамара Макарова и сказала, что ей повесть очень понравилась и она сделает всё возможное, чтобы фильм по ней был снят. А спустя ещё два дня Щербакова разговаривала уже с Ильёй Фрэзом.
Перед началом съёмок Щербакова не выдержала и пошла к редактору «Юности» Борису Полевому. Он, выслушав её вопросы, сказал, что, по его мнению, у повести очень мрачный финал. Узнав, что дело только в этом, Галина взяла с его стола рукопись, вышла из кабинета и тут же переписала последние несколько предложений. Если в изначальном варианте давалось чёткое понятие, что Рома умирает (в последнем предложении говорилось, что Юля роняет голову Роме на грудь), то теперь вышел неоднозначный конец, который можно было трактовать по-своему (Рома либо умирает, либо теряет сознание). Спустя два месяца (осенью 1979 года), уже в разгар подготовки съёмочного процесса, повесть была напечатана в журнале под редакторским названием «Вам и не снилось»[1].

В повести Катю зовут Юлей. Тем самым Щербакова хотела придать именам главных героев своеобразную аллюзию с Ромео и Джульеттой. Рабочим названием сценария, над которым Щербакова работала вместе с Фрэзом, было «Роман и Юлька». Окончательно повесть называется также, как и фильм «Вам и не снилось». В процессе работы Щербакову вызвали в Госкино, где ей категорично заявили: «Влюблённых зовут Роман и Юля? Это что же вы, себя Шекспиром возомнили? Не бывать этому!» Джульетту, то есть Юльку, пришлось заменить на Катю. В любом случае, это история Ромео и Джульетты нашего времени.

[Anjel]

Малифисенту уже можно посмотреть в интернете в качестве HD свободно.
Пока шли премьерные показы разрешалась только страшная лента из кинотеатра с движущимися зрителями. Сегодня "насладюсь", если дадут.

[Anjel]

Малифисенту уже можно посмотреть в интернете в качестве HD свободно.

Такой печальной показалась эта сказка. Или настроение сегодня такое.
От того, что любимый мужчина отрезает женщине крылья, она и становится такой...страшной....от этого все несчастия...

[Tiana]

ИМХО: Мелифисцента - ну фильм, интеренесныЙ,ну норм, на любителя. АХХХХХХХХХХХХ не увидела, (может, потому что Джоли слабовата) но ничего так, рекомендую к просмотру)))))))))))